August 8th, 2010

Из серии глупых вопросов

Спросила сегодня у мужа (кокетливо):
- Сколько лет мне можно дать?
Он внимательно посмотрел (мне это не понравилось), подумал (мне показалось долго думал) и сказал:
- Двадцать восемь
Вот как. Не "лет двадцать" и даже не "двадцать пять", а "двадцать восемь". И мне стало обидно. Нет, почти десятку он мне скинул, но мне вдруг подумалось, что ответь он "нет еще тридцати", и впечатление от ответа было бы совершенно другое. Более оптимистичное что ли.
Определенно, расплывчатое "нет еще тридцати" звучит более благозвучно для чуткого женского уха, чем чеканное "двадцать восемь". Хотя по сути одно и тоже.

Сестра, скальпель!

Конечно и разумеется, мой муж - умница, ничуть в этом не сомневаюсь, но когда я вижу, с какой любовью он смотрит на бытовую и не очень бытовую технику, у меня закрадывается мысль о срочном психиатрическом, а лучше хирургическом и непременно оперативном вмешательстве. Дело в том, что мой муж технику обожает до маниакальности. Конечно, все, что приобретается в дом, устанавивается и обслуживается им. Он читает инструкции, а со мной только проводит краткий ликбез на тему, какие кнопочки жать, чтобы работало. И все бы было ничего, но спустя какое-то количество времени, как новая вещь приходит в дом, мой муж, вооружившись отверткой, плоскогубцами и скальпелем, высунув от усердия язык, приступает к важному и ответственному заданию, которое в простонародье носит название "А чего это там внутри?". После разборок-переборок, естественно (а как иначе?), остаются лишние детали. Сейчас-то он научился их от меня прятать, а раньше с пеной у рта доказывал, что "все и так работает!". Конечно, все работает, только постоянно требуется МТО (межплановое техобслуживание), о плановом я даже не говорю.
И мне уже даже не так жалко телевизор, DVD или микроволновку. Даже на его магические действия с машиной я смотрю сквозь пальцы. Но когда он прикасается к компьютеру, МОЕМУ КОМПЬЮТЕРУ, облизываясь и сглатывая слюну, у меня сердце кровью обливается. И я не выдерживаю. И мужественно держу оборону.
А мне сначала читают лекции о пользе апгрейда, а потом обвиняют в ретроградстве, причем он делает это так мастерски, что ему бы на бронетранспортере выступать, вытянув вперед правую руку: "Верной дорогой идете, товарищи!", а не с отверткой в руках апгрейды делать. И я сдаюсь, и чувствую себя душителем прогресса.
А вчера, мой Левша, подковал разобрал ноутбук.

Узы

Сегодня прочитала, что, оказывается, семья - тормоз развития современного общества. Изжила, мол, себя эта ячейка общества. Это клановость, да и, вообще, азиатчиной попахивает. А мы свой взор устремляем в сторону просвещенной Европы.

В детстве, когда мы ссорились, и, что греха таить, дрались с братом, мама говорила: "Что вы делите? Вас же всего двое друг у друга. Больше никого роднее нет". Смысл этих слов начал до меня доходить только сейчас.
Родители, и папа, и мама выросли в больших семьях, хотя по тем временам этим было никого не удивить. У папы два брата и сестра. Еще два брата, Александр и Виктор, погибли на той войне. Великой. Отечественной. Только старшая сестра, тетя Тоня, и помнит их живыми, всем остальным осталась только старая увеличенная черно-белая фотография на бревенчатой стене родительской избы, с которой смотрят на всех белобрысый Витька и чернявый Шурка. Тетя Тоня. Бездетная и одинокая, сколько она сделала для меня, да и для других своих племянников. С ее подачи в первом классе я начала записывать свои неумелые детские вирши в тетрадочку. Она открыла мне мир русской литературы. Не тот, казенно-школьный, с разложенными по полочкам раздумьями Андрея Болконского у старого дуба и с причесанными снами Веры Павловны. А тот, широкий и восхитительный, когда хочется раскинуть руки и полететь вслед за восторженной девочкой Наташей, когда "чуден Днепр при тихой погоде" так, что слышишь дыхание волн, когда в русской женщине, описанной Некрасовым, видишь черты родной бабушки...Спасибо тебе, тетушка!
По маминой линии их пятеро - двое братьев и трое сестер. Недавно ушел из жизни дядька Валя. Тихо ушел. Мама плакала. Она не плакала так, даже когда не стало деда и бабушки. Их всех связывают невидимые нити. Узы. Кровные узы. Кто бы что ни говорил, а они есть, эти узы. Мама часто вспоминает, как они жили. Бедно, в бараке, который был перестроен из старого помещичьего дома. У них была самая большая комната, 18 квадратных метров, с камином. И зимними вечерами, придя с прогулки, они рассаживались вокруг этого камина, над которым сушились мокрые штаны, и слушали сказки, которые рассказывал дед или бабушка. От штанов шел пар, у бабушки в руках мелькали спицы, а на печке сопел рыжий кот.
А мы все планируем наши семьи. Рассчитываем - прокормить, не прокормить. Выражение придумали: "Зачем плодить нищету?" Разве наши родители были несчастными? Разве несчастны они теперь, ощущая крепкую поддержку семьи? А я? Что я оставлю своей Любке?