March 3rd, 2011

Вторая жизнь вещей

Первого марта санки приказали долго жить. Просто раз – и полозья развалились на две части. А санки у нас не те, советского образца, страшненькие и добротные, когда «катайся, но помни – санки перейдут твоим внукам!», а очень даже современные, хорошенькие такие, яркие, одноразовые. В смысле, односезонные. 

Поэтому в первый день весны санки жалобно охнули, изогнулись, сами собой поделились на две части и сказали: «Ну что вы хотите? За такие-то деньги?».

В этом санки были не совсем правы. Во-первых, деньги были вовсе не «такие-то», а вполне ничего себе деньги, во-вторых, в современном мире способность складываться пополам без последующего раскладывания и дальнейшей эксплуатации, соответственно, определяется вовсе не деньгами.

Вот, например, Любкина коляска. Она, по всей видимости, была произведена на танковом заводе неприметного городка, название которого на карте страны по известным причинам не значится. Завод, когда выяснилось, что танки стране больше не нужны, потому что мы все вдруг разом заделались пацифистами, быстро перековался на производство детских колясок и может какой-нибудь мелкой садово-огородной техники, класса тележек, например. Поэтому наша коляска, которую от бронированных сородичей отличало только отсутствие этой самой брони, проходила там, где застревали её дорогущие импортные собратья, и, откатав до Любки двоих детей, саму Любку, торжественно перешла следующему народившемуся танкисту.

Санки же, так некстати откинувшие копыта во время нашей прогулки, были произведены вовсе не на бывшем танковом заводе, а в каком-то ЗАО «Рога и Копыта», поэтому априори ездить больше одного сезона не нанимались.

 

Посмотрев на раскиданные по снегу запчасти, я сказала:

- Как хотите, но мне дома эти железки не нужны!

Не нужны, потому что у меня дома и так две тонны игрушек, полторы тонны из которых сломаны, отбитая кафельная плитка, трубки от пылесоса, пенопласт из коробок, порожек, который не походит ни к одному порогу в квартире, баночки с тремя шлепками застывшей шпаклевки, кисточки с окаменевшей на них краской, которые вполне можно использовать для забивания гвоздей, собственно сами гвозди, ржавые и погнутые, и много другого добра, которое «в хозяйстве пригодиться».

Муж сделал горестное лицо, так что на нем обозначились все морщины, и, поникнув головой, поплелся по направлению к помойке. Но я не учла одного – от осины не родятся апельсины, а от Плюшкина не родится Ноздрев, поэтому скоро весь двор огласился криками и рыданиями нашего юного Плюшкина, который громко выл, размазывая по щекам крупные слезы:

- Папа! Не выкидывай санки! Только, пожалуйста, не выкидывай санки!

Люди стали подозрительно оглядываться на нас, армия старушек-детозащитниц напряглась и стала подтягивать свои действующие войска…

- Поворачивай! – дала я отмашку мужу – Везем эту рухлядь домой.

Морщинки на лице моего мужа разом разгладились, Любкины глаза чудесным образом высохли, и всё семейство потащилось домой, таща на себе безвременно покинувшего нас товарища.

Дома, разумеется, санки были поставлены именно так, чтобы никто не прошел мимо, и потому всякий раз, наткнувшись на санки, каждый выражал первую пришедшую в голову мысль словами разной степени воспитанности.

 

Вечером муж позвонил бабушке Наде и рассказал новость номер один – а санки-то наши, того… сломались.

- Только не выкидывайте! – закричала в трубку свекровь, - И скажи Оле, чтобы не выкидывала! Я в выходной день их заберу. Мне на даче они во как нужны!

В общем, я совсем как-то забыла про свекровь, про огород и про то, что если к сломанным санкам приделать шланг от пылесоса, ручку от двери, досочку с помойки, вбить в них пару-тройку тех самых ржавых гвоздей, то получится такая ВЕЩЬ, без которой на огороде ну прямо никуда!

Ножницы

Она сидит на стульчике и, не отрываясь, следит за ножницами в Вариных руках. Чик-чик, быстро мелькают ножницы.

- Ты тоже хочешь постричься? – улыбаюсь я.

- Нет! У меня же волОсов тогда не будет!

Она сердито отворачивается. Пыхтит и косит глазом.

Варя делает последний штрих, подсушивает волосы феном и слегка отодвигается в сторону, как бы любуясь своей работой.  Я чуть взбиваю волосы, вытягиваю двумя пальцами челку и поворачиваюсь к Любке:

- Нравится?

- Нет, - сердито бурчит она себе под нос и смотрит исподлобья с выражением «Я бы постригла лучше!».

«Надо будет убрать ножницы, как придем домой, - думаю я, - Подальше. Повыше».
Мы идем домой, через один магазин, потом через другой и постепенно что-то более важное вытесняет мысль о ножницах…

 

Ужин. Вечерние игры. Мультики. На какое-то мгновения я ловлю себя на мысли, что дома подозрительно тихо.

- Люба! – кричу я, - Люба!

И параллельно в голове проносится: «Ножницы!».
В ответ тишина.

 

Она появляется на пороге маленькой комнаты, предусмотрительно спрятав руки за спину.

- Мама, я его чуть-чуть. Как тетя Варя. Быстро-быстро.

Заглядываю в комнату и натыкаюсь на укоризненный взгляд кота: «А говорили – она инженером будет…».